САЙТ ИМЕЕТ ВОЗРАСТНОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ 18+
Пожалуйста, обратите внимание на оповещения размещенные на нашем сайте! А именно данный ресурс предназначен для лиц строго старше 18 лет, если Вы еще не достигли этого возраста убедительная просьба покинуть наш сайт с целью личной безопасности и соблюдения законов РФ.
Все рассказы и фотографии добавлены непосредственно самими пользователями, а это значит, что администрация проверяет лишь соблюдение законов РФ и тематику контента Размещенный контент не является пропагандой гомосексуализма.
Ограничение 18+

Слушай!

Часть 1

Давай приколемся. Давай как-нибудь приколемся... прикинемся кем-нибудь отчаянно смелым... кем-то страшно сексуальным... чем-то ужасным... Давай приколемся. Давай как-нибудь приколемся... и сыграем миру cool. (Тед Джоанс, "Прикольщики")

Давай приколемся. Давай как-нибудь приколемся... и сыграем миру cool. (Тед Джоанс, "Прикольщики")

Cлушай. Да, ты! Почему ты? А какая, блин, разница? Ты, он - какая разница! "Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после", - а, каково сказано? Ты разве не слышишь, как шелестят в этой фразе спрессовавшиеся столетия? Нет, это не я сказал, хотя знаешь, иногда мне кажется, что я очень хорошо понимаю сказавшего это, и когда мне так кажется, я всегда испытываю чувство щемящего сожаления, что мы разминулись в тысячелетиях, - вот с кем мне хотелось бы обо всём душевно поговорить. А впрочем, всё это фантазии, "и кто умножает познания, умножает скорбь". Парадоксальная мысль, не правда ли? Мы стремимся узнать о мире как можно больше, но чем больше мы о нём узнаём, тем глубже души наши погружаются в печаль, и печаль эта рано или поздно становится неискоренима. В школе мне говорили: "учись, учись, ученье - свет, неученье - тьма", и вот я выучился, прочитал тысячи книг, из которых узнал, что было, что есть и что будет, а счастья... счастья - нет. Что значит - "пьяный"? Да, в цилиндре... в я цилиндре стою, ну, и что с того? Хочу стоять в цилиндре, и стою в нём, имею право! Нет, я не пьяный, с чего ты взял? И не обкуренный. Чего я хочу? Ничего не хочу, а может, и хочу. Откуда я знаю? Как я могу ответить на этот вопрос, если я не знаю главного - не знаю тебя. Эй, постой, не уходи! Что значит - "некогда"? Все дела на этом свете всё равно не переделаешь. Постой! Я скажу тебе, чего я хочу. Слушай!

Да-да, слушай! Давай... давай приколемся, давай кем-нибудь прикинемся. Что значит - кем? Да кем угодно! Говорю тебе: кем угодно. Что "например"? А, например. А ты что - примеры любишь? Какой ты, однако, примерный... Ну, например, давай прикинемся грозовыми майскими дождями, весело шумящими за распахнутым окном по молодой сочной зеленой листве 1980 года. Или - хочешь? - давай прикинемся жёлтыми осенними листьями, безмолвно застывшими под холодным солнцем уходящего бабьего лета. Или - нет! - слушай, давай прикинемся белыми снежинками, медленно вальсирующими в неоновом свете одинокого ночного фонаря, или - ты слышишь меня, слышишь? - давай прикинемся парой стоптанных, чудом сохранившихся кроссовок, в которых четверть века тому назад играл в футбол вихрастый подросток на пыльном поле за двухэтажным зданием старенькой деревянной школы. Или - нет! - слушай, давай прикинемся жёлтым пунктиром вагонных окон, летящих по косогору сквозь дождевое пространство осеннего вечера... То есть как это - слишком абстрактно? Ничего не абстрактно. Давай, давай кем-нибудь прикинемся, как-нибудь приколемся. Что ты говоришь? Не хватает воображения? Ну, тогда... тогда придумаем что-нибудь попроще, специально для тебя; да, для тебя - что-нибудь попроще. Слушай, а давай - давай прикинемся, что мы прошлогодние июньские облака, в никуда из ниоткуда плывущие по бескрайнему синему небу. По какому, ты говоришь, небу? По голубому? Ну, хорошо, пусть не по синему, пусть плывут они по небу голубому... Слу-у-шай, а ты, случайно, не голубой? Нет? И что - никогда не пробовал? Ну да, с пацанами. Ой, не смеши! Тезис, что "это плохо", давай оставим для бедных. Я о другом: правда, что ли, не пробовал? Никогда-никогда? Во блин! Даже не знаю, что и сказать.

Слу-у-шай, а давай приколемся - давай прикинемся, что мы голубые, и, стоя в ожидании автобуса, в предвкушении повторения вчерашнего дня я буду нежно смотреть на тебя влюблёнными глазами, и ладонь моя как бы непроизвольно и оттого неопровержимо естественно будет скользить сверху вниз по твоей упругой, обтянутой джинсами попке, а ты, приблизив своё лицо к моему, вжимаясь горячей твёрдостью паха в моё бедро, будешь что-то тихо шептать мне в ответ на мои молчаливые прикосновения, вплетая жаркое своё дыхание в тёплый ветер апрельского вечера, и, упоённые нашей любовью, никого не замечая вокруг, мы будем стоять на фоне пламенеющего заката под одиноко торчащим козырьком продуваемой всеми ветрами автобусной остановки, и стоящие рядом с нами в ожидании автобуса люди будут коситься на нас, словно мы с тобой - сказочные, им неведомые инопланетяне, невесть как занесённые из другой Галактики на эту пыльную городскую окраину.

Они будут пялить свои глаза на нас, прижимающихся друг к другу, а нам не будет до них никакого дела. Юные и счастливые, мы будем неотрывно смотреть друг на друга, упиваясь весной и любовью, и, когда подойдёт автобус, мы запрыгнем в его урчащее чрево и, по-прежнему никого не замечая вокруг, уедем куда-нибудь - на квартиру или на дачу - туда, где на тысячи световых лет никого не будет вокруг, и там, за пределами скучного "здравого смысла", мы будем всю ночь вдохновенно любить друг друга, с юной неутомимостью снова и снова поочередно подставляя один другому свои молодые ненасытные попки, и лишь когда за окном забрезжит рассвет, опустошённые и счастливые, с опухшими членами и полуоткрытыми норками, прижимаясь друг к другу, мы уснём под одним одеялом, на двоих разделив одну подушку. Слушай, давай приколемся, что мы голубые!

Э, ты чего? Чего ты задёргался? Ну да, это рука, моя рука. Ну и что здесь такого, что я ладонью провёл по твоей оттопыренной попке? Кстати сказать, попочка твоя ничего... Нет, я не щупал, я только провёл, чего ты, право... Нет, ты мне объясни, что здесь такого?! Да, я провёл, ладонью провёл по твоей скульптурно красивой заднице - ну и что? От того, что я сделал это, что-то случилось? Сотни тысяч парней ежесекундно на всех континентах трогают задницы друг у друга, и ничего. Ничего, говорю, с этим миром не происходит, если кто-то кого-то тронул за задницу, гром не гремит, и Земля не меняет свою орбиту. "Род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки веков". Что значит - к чему я говорю эти слова? Ни к чему. К тому говорю, что нужно тебе кругозор расширять, - вот к чему! Ну, хорошо, хорошо! Давай будем считать, что всё это было случайностью. Да, именно так: давай будем считать, что я по твоей аппетитной попке ладонью не проводил, а случайно - слышишь? - совершенно случайно твою никому не нужную задницу, упакованную в голубые джинсы, своей безразличной ладонью задел. Да, так бывает... а я говорю, что бывает! Неприкасаемый какой! Мог бы прикинуться, что ничего не заметил, а ты сразу задёргался. Какой ты, однако, простой.

Слу-у-шай! Если уж ты такой простой, то давай... давай приколемся - прикинемся, что мы избиратели. Да-да, они самые - потребители бесконечных мыльных сериалов. И, выполняя свой долг - воображая, что мы играем во всём этом мутном порношоу какую-то роль, мы наденем свои самые лучшие одежды и, преисполненные ощущения своей значимости, отправимся в публичные... тьфу ты, отправимся в избирательные дома. Как, ты говоришь, они называются? Избирательные участки? Нет-нет, запоминать, как они называются, я не буду - мы же прикалываемся. Ну, одним словом, ты понял, куда мы отправимся. Гордо глядя по сторонам, мы будем неторопливо шествовать в своих самых лучших одеждах, и нам вслед, видя наше неискоренимое простодушие, будут лучезарно улыбаться господа кандидаты - бывшие комсомольские активисты, а ныне владельцы фабрик и пароходов, красиво загоревшие на альпийских курортах, и мы... мы, не раз обманутые и обворованные, униженные и оскорблённые, на какой-то миг опять забудем, что почти все они, неизменно обещающие нам достойную жизнь, - обычные мелкие проходимцы, стечением обстоятельств оказавшиеся в "коридорах власти". О, мы забудем об этом в сто первый раз, и в этот особо праздничный день - День-Торжества- Управляемой-Демократии - воображая, что от нас - именно от нас! - что-то зависит, мы в такой же сто первый раз бездумно отдадим свои голоса За-Того-За-Кого-Надо, а потом поспешим в буфет, где по случаю Дня-Торжества-Управляемой-Демократии будут продавать специально для нас дешёвые пирожки и прочие незамысловатые вкусности и где будет звучать исключительно для нас бравурная музыка, и, кушая пирожки и слушая музыку, мы, любители бесконечных мыльных сериалов, будем по-настоящему счастливы, упиваясь ощущением исполненного долга, и нам в этот светлый день - День-Торжества-Управляемой-Демократии - нам, преисполненным ощущением исполненного долга, совершенно не нужен будет секс, а будут нужны лишь дешёвые пирожки и весёлая, вселяющая в нас уверенность в завтрашнем дне бравурная музыка. Да, только музыка и пирожки, пирожки и музыка. Бля, мы будем радоваться, как дети, и, видя, как мы радуемся и как мы счастливы, будут ещё лучезарней улыбаться с плакатов, глядя на нас, загоревшие на модных альпийских курортах бывшие комсомольские активисты, профессионально организующие нам время от времени эти светлые праздники сопричастности к жизни... Слушай, давай приколемся, что мы избиратели!



Часть 2

Или нет, давай прикинемся - приколемся, что мы избранные, да, избранные. Давай приколемся, что нас избрали! Нет-нет, ты не понял, Бог здесь совершенно не при чём... И вообще, давай о Боге не будем. Его, как известно, никто не видел, а те пастыри, что от имени Его - о, это ещё те товарищи! Птицы певчие, специальные - вот именно! Сверху ряса, позолотой сверкающая, а загляни под рясу - ну, естественно, портупея советского образца. Никто никуда не делся, и вообще, с такими вещами так просто не расстаются, и все эти пастыри-коммерсанты, лукаво прикрывающиеся Его именем, имеют к Богу такое же отношение, как монетизация к Сардинии... Короче, я не о Боге. Давай приколемся, что мы - избранники электората. Что значит - не надо? Ты только послушай! Респектабельная жизнь респектабельных господ - бывших товарищей, денно и нощно заботящихся по телевизору о благе народном. Всё равно не надо? Нет, ты прикинь: куча бабла, недвижимость в европейских столицах, яхты и самолеты. Ну да, бывшие товарищи - стукачи и провокаторы. Что значит - пидоры? Лижут жопы вышестоящим товарищам? Ну, не без этого. Лижут - а как же иначе? Это же неотъемлемая часть их неустанной работы, это, можно сказать, их внутренний мир, альфа и омега их элитарной жизни. Ну, правильно: сегодня ты лижешь, а завтра - о, завтра уже лижут тебе. Красота и диалектика, настоящая вертикаль! Как ты сказал? Извращенцы? Ну, извини, я не знал, что ты такой брезгливый. Хорошо-хорошо, мы не будем прикидываться будущими европейскими пенсионерами, по спецтрассам на спецмашинах мчащимися к этой будущности в свои спецрезиденции, обнесённые спецзабором, чтобы там, вкушая все мыслимые и немыслимые материальные блага, продолжать неустанно думать об Управляемой Демократии и прочих для себя небесполезных вещах... Блин, я даже не думал, что ты такой брезгливый! Прямо реликт какой-то: все хотят, а он, видите ли, не хочет. Какой разборчивый! Да иные звездуны эстрадные или, скажем, беллетристы-артисты от одного приближения к такой жизни уже кипятком писают, воображая, что жизнь у них состоялась, а он - не хочет... Ладно, замяли! Ну, всё, всё. Чего ты разволновался? Нет, я не хотел тебя оскорбить, с чего ты взял? Говорю тебе: всё! Не хочешь - не надо, и прикидываться нуворишами местного разлива мы не будем - всё! Мимо этого зоопарка проехали.

Слушай, а ты мне нравишься, определённо нравишься! Ну, чего ты, чего ты опять задёргался? Что - "опять рука"? Да не лапаю я тебя, не щупаю! Какой ты, однако, подозрительный...

Слу-у-шай, а давай приколемся - прикинемся, что мы эти - гомофобы. Да-да, настоящие гомофобы! Помнишь, на остановке стояли двое влюблённых друг в друга парней. Ну, так вот: давай мы их возненавидим! И, глядя на этих влюблённых, никого вокруг не замечающих, бесконечно счастливых парнишек, мы будем презрительно хмыкать и смачно плевать в их сторону, всем своим видом демонстрируя глубочайшее своё презрение к "этим педикам", к "этим жалким извращенцам", и, уверенные в искренности своего неприятия, мы будем захлёбываться, словно блевотиной, молодой горячей злобой, мы будем нетерпеливо переступать с ноги на ногу, за неимением мозгов сжимая в свинцовые кулаки короткие толстые пальцы с обкусанными ногтями. И видя, как мы ненавидим "этих вонючих педиков", как мы презираем их всеми фибрами своих ничем не отягощённых душ, все вокруг будут считать нас - нас! именно нас! - Настоящими Парнями, и мы... мы сами тоже будем считать себя крутыми мачо, не ведая, что в этой неподдающейся рациональному объяснению ненависти-блевотине мы трусливо топим собственное смутное беспокойство и неосознаваемую нами зависть, чем-то отдалённо напоминающую детскую обиду на то, что эти двое упоённых друг другом парней позволяют себе быть не такими, как мы... Слушай, давай приколемся - прикинемся, что мы гомофобы!

Что ты говоришь? Рука? Да, это снова моя рука. Ну и что с того, что она снова соприкоснулась с твоей упруго оттопыренной попкой? Подумаешь, какое происшествие! Ну да, мы прикидывались гомофобами, мы прикалывались, что презираем-ненавидим голубых, и что? Что с того? Ты что, в самом деле веришь, что всё это сраное гомофобство - и респектабельное, и подзаборное - произрастает исключительно из искреннего неприятия однополых отношений? Ох, какой ты наивный, если ты в самом деле думаешь так! Нет-нет, мы не говорим сейчас о тех, кто гомофобствует на публике сознательно, поскольку в таком гомофобстве, выставляемом на всеобщее обозрение, присутствует голый прагматический расчёт. Таким нехитрым, но впечатляющим образом иные подпольные гомофилы заведомо отводят от себя возможные подозрения, действуя, как в таких случаях принято говорить, на опережение. Собственно, это даже не гомофобия - это, как у разведчиков, форма прикрытия, и все эти словесные трюки, больше напоминающие вербальную мастурбацию, предназначаются исключительно для слабомыслящих - для поедающих дешевые пирожки. Куда интереснее - с медицинской точки зрения - те несчастные, кто от присутствия в мире голубых страдает не за деньги, а искренне - вот где поле деятельности для психиатров! Да-да, вне всякого сомнения, все эти пламенные борцы с природой - пациенты дедушки Фрейда, и не более того. Ведь иной раз попадаются такие страстные нелюбители, что оторопь берёт. Слушаешь такого нормализатора сексуальных отношений и думаешь: это как же надо было подсознательно хотеть, чтобы, не получив желаемого, так горячо и безоглядно возненавидеть! Ха-ха-ха, они ненавидят. Как же! Вся эта ненависть к голубым крутится-вертится вокруг этого самого места. Да, вокруг того, где моя рука... Блин, да не лапаю я тебя, не лапаю - стой спокойно... Так вот, к чему это, собственно, я всё говорю? А к тому, что для иного гомофоба подержаться за задницу - да, вот так или вот так - это предел его мечтаний... У тебя, кстати, симпатичная попка, не понимаю, чего ты смущаешься. Нет, никто нас не видит. В конце концов, ты можешь прикинуться, что ты мою руку не чувствуешь, не замечаешь.

Слушай, а давай приколемся - прикинемся, что мы дезертиры - сбежавшие из части молодые солдатики, уставшие подставлять по ночам свои пацанячьи задницы. И пусть... пусть Настоящие Парни, со снисходительным презрением смотрящие на нас днём, после отбоя без нас утешают себя в туалете сами, кулаками терзая свои торчащие, от жаркого напряжения дымящиеся члены. Пусть они, Настоящие Парни, доят себя кулаками, воображая-вспоминая наши тёплые упругие мягкие попки, в которых они, Настоящие Парни, снисходительно презирающие нас днём, находили утешение по ночам, пусть они доят себя кулаками, приглушённо сопя, всхлипывая полуоткрытыми ртами, а мы, вырвавшись на свободу, будем жадно и страстно любить друг друга на лоне природы или в укромном, укрытом от посторонних глаз гнёздышке, и в этой любви, очищенной от дневных предрассудков, не будет для нас никакого унижения, а будет только одно нескончаемое блаженство. И, отдавшись друг другу, мы вдруг неоспоримо поймём, что у этой любви, которую мы, молодые салаги-солдатики, принимали насильно после отбоя в каптёрке на грязных, пропитанных спермой матрасах, есть совершенно другая грань, и нам станет искренне жаль наших недавних обидчиков - закомлексованных извращенцев, изображающих из себя Настоящих Парней, неспособных своими деформированными мозгами осознать величайший дар любви. И мы... мы искренне пожалеем их, наделённых мышечной силой, но при этом убогих умом, и мысленно посочувствуем им, подменяющим подлинное чувство любви скоротечными оргазмами, получаемыми в результате торопливых изнасилований, совершаемых после отбоя в каптерке на пропитанных спермой матрасах при попустительстве отцов-командиров... Да, давай, давай приколемся - прикинемся, что мы дезертиры!

А давай как-нибудь приколемся - кем-нибудь прикинемся! Давай прикинемся, что мы патриоты, идущие вместе. И, втайне от друзей и родных рыская ночами по порносайтам, мы будем скачивать фотки исключительно русских пацанов, беспечно совокупляющихся в разных позах на фоне типично русских пейзажей - на фоне ковриков и берёзок. И потом, глядя на эти возбуждающие картинки, застывшие на наших мониторах, мы будем сжимать под столом в горячих ладонях свои напряжённо торчащие члены, будем жарко их тискать, затаив дыхание от привычно нарастающего наслаждения, и члены наши, задеревеневшие в кулаках, будут плеваться в ответ липким горячим семенем, заставляя нас сладко содрогаться от одиноких оргазмов. И, носовым платком вытирая клейкие пальцы, залитые спермой, мы, ещё секунду назад жадно смотревшие на свои мониторы, будем - в который раз! - устало и безнадёжно презирать себя за эту неистребимую тайную страсть, накатывающую на нас по ночам, и голые русские парни, весело трахающие друг друга на фоне ковриков и берёзок, ещё секунду назад возбуждавшие наше воображение, уже не будут казаться нам такими сладко желанными и бесконечно соблазнительными. Комкая в пальцах мокрые, пропитанные спермой носовые платки, мы равнодушно нажмём на кнопку "закрыть", и голенастые русские парни, весело и беззаботно совокупляющиеся в самых разных позах, тут же исчезнут, как наваждение, с наших бессонных мониторов - до следующего "сеанса". Но разве ты не знаешь, что мир безнадёжно погряз в лицемерии? И, одиноко кончая в свои кулаки по ночам, при свете дня мы будем уверенно и громогласно клеймить тлетворное влияние Запада с его порнографией духа, проникающей в наши дома, и все люди, неискушенные в бессмертном учении дедушки Фрейда, будут, слушая нас, простодушно думать, что мы, молодые патриоты, сплочёнными рядами идущие вместе, действительно так считаем и так - именно так! - думаем. И никто... никто не будет знать, что мы, при стечении публики клеймящие тлетворное влияние Запада, таким изощрённым образом мстим окружающему нас миру за свои бесконечные ночные бдения, и никто... никто, слушая нас, не будет даже догадываться, что вся эта высокопарная болтовня есть не что иное, как банальное словоблудие - вербальная мастурбация, и ничего более. Слушай, давай приколемся - небесплатно прикинемся, что мы скинхеды. Что? Не скинхеды? Подожди - а кто? Молодые патриоты? Э, какая, блин, разница, если у тех и других - одни кукловоды... Ну, хорошо, хорошо, не будем спорить! Как говорится, было бы из-за чего. Тем более, что дрочат - прости, мастурбируют - кулаками все одинаково: и скинхеды, и патриоты, и беспартийные беспризорники. Вот именно: языками, может, и по-разному, а кулаками - точно одинаково. Давай... давай прикинемся, что мы - истинные патриоты, идущие вместе!



Часть 3

Или нет! Давай лучше прикинемся-приколемся - знаешь, кем? Скаченными килобайтами, что застыли-замерли на чьих-то бессонных мониторах. Запечатлённые в миг соития, в момент сладострастного совокупления, мы, симпатичные пацаны, трахающие друг друга в юные попки, будем будить в душах смотрящих на нас неистребимое желание делать то же самое. Да-да, то же самое! И смотрящие на нас, тиская в своих кулаках напряжённые члены, будут воображать себя на нашем месте и, сладострастно содрогаясь от нарастающего удовольствия, будут тихо мечтать о чём-то подобном. Слушай, давай прикинемся фотомоделями, беззаботно и весело позирующими для голубых порносайтов!

О, да у тебя уже стоит! И такой твёрдый. Блин, как кремень! И размер ничего - оснащён ты, однако, прилично! Господи, да не щупаю я тебя, не лапаю! Ну, скользнула моя рука вперёд, скользнула - и что с того? Подумаешь, запретная зона. Ты ещё знак прицепи, что запретная зона, или шлагбаум на брюки приделай - вот смеху-то будет! У меня, кстати, тоже стоит. Нет, не шлагбаум стоит - не смеши, хуй у меня стоит. Да нормально всё это, нормально! Ненормально будет, когда он не встанет...

Кстати, ты измерял? Что значит - "в смысле"? Без всякого смысла. Линейкой когда-нибудь измерял, на сколько сантиметров твой агрегат в боевом состоянии тянет. Нет? И даже мысли такие тебе в голову не приходили? Ну, ты даёшь! У тебя что - не было в детстве нормальных друзей? Были? И чем же вы, интересно, занимались, чем, взрослея, интересовались? В шашки играли? Н-да, потому тебе и вспомнить нечего, что нечего вспоминать. А мы в детстве измеряли - сравнивали, у кого больше. Что значит - "зачем"? Во-первых, интересно было, а во-вторых, игра у нас в детстве была такая: у кого писюн больше - тот, значит, и круче, и не просто круче, а тот - "мужчина", и он (в роли мужчины) сверху... Ну да, кто-то сверху, а кто-то снизу. Я же говорю, что игра у нас в детстве была такая - детская игра "в папу-маму": друг друга мы, пацаны, типа трахали. Почему "типа"? А потому, что друг другу не засовывали, один в другого не проникали - не по-настоящему то есть всё это было, так, баловство! Конечно, приятно, ещё как приятно! Ерзая друг по другу, мы тёрлись друг о друга писюнами. Конечно, кончали! Ещё как кончали! А чему ты, собственно, удивляешься? Многие в детстве так играют, и удивительного в этом ничего нет... Где находился в таких играх я? А это смотря с кем! У моего одноклассника Толика, к примеру, писюн был чуть больше, чем у меня, и с Толиком, когда мы шли после школы к нему домой, я выступал "в роли женщины": мы приспускали брюки, я ложился на живот, он ложился на меня сверху и, обнимая меня за плечи и судорожно сжимая свою голую попку, с сопением ёрзал, елозил по мне, тёрся своим напряжённо торчащим члеником о мои пацанячие булочки... Нет, я же сказал, что всё это было по-детски, и в попу, в очёчко то есть, он мне не всовывал - на это ума у нас ещё не хватало... А у Игоря и у Жеки - у обоих - писюнчики были чуть поменьше моего, и об их упругие попки своим писюном тёрся я. Ну, и Толик, конечно, тоже, тоже тёрся. Я "ебал" Игоря и Жеку, а Толик "ебал" нас троих. А когда приходил Серёга, то в роли "женщины" запросто мог оказаться уже сам Толик, а не только Игорь, Жека или я - писюн у Серёги был больше всех. Кроме того, у Серёги уже росли вокруг писюна - у основания - длинные чёрные волосы, и кустик чёрных курчавых волос уже был над писюном, на лобке, и, когда Серёга, с сопением елозя по мне и содрогаясь, кончал, на моём теле всегда оказывалась его клейкая горячая влага... Нет, в жопу он мне не всовывал. Хотя нет - вру. Однажды, когда мы - я и Серёга - были вдвоём, Серёга попытался мне вставить по-настоящему, но у нас ничего из этого не получилось: мне было больно, и я от такого новшества категорически отказался. Да, отказался, а мог бы и согласиться - потерпеть немного!

Что - моя рука? У тебя в трусах? И в самом деле. Ну, я не знаю, как она там оказалась! Блин, это не рука, а какая-то Мата Хари - везде пролезет... Да откуда ж я могу знать, как моя озябшая рука оказалась в твоих пышущих жаром плавках-трусиках? Говорю тебе: Мата Хари... И ничего я тебе не дрочу - не выдумывай! Говорю тебе: не выдумывай! Не дрочу я тебе твоего пацана и не поддрачиваю - стой спокойно. Ну, в трусах твоих моя рука, в трусах, и что теперь? Вытаскивать её, что ли? Пусть уж будет там... Да ладно тебе! Не обкончаешься. А я говорю: не обкончаешься! И вообще, ничего плохого моя рука тебе не сделает - пусть она будет там, где есть, типа с визитом дружбы... Ох, какой ты несговорчивый! Ну, хочешь - засунь свою руку в трусы мне тоже. Ну да, в трусы, а что здесь такого? Ни засады, ни капкана там нет. Говорю тебе: не бойся - засовывай! Ну, смелее. Вот так! Чувствуешь, какой он горячий? Губы можно обжечь... Что значит - на что я намекаю? Ни на что я не намекаю. Стой, а тебе что - послышался намёк? Ишь ты! Какое у тебя игривое воображение!

Слушай! Ну давай, давай кем-нибудь прикинемся - как-нибудь приколемся! Давай прикинемся, что мы сперматозоиды, выпущенные с миллионами своих собратьев из напряжённо торчащего писюна одиноко взрослеющего подростка, торопливо мастурбирующего по вечерам над голубым унитазом. Парнишка, глядя на капли своей перламутровой спермы, заправит обмякший писюн в трусы и, выпустив из сливного бачка воду, выйдет из туалета, с напускной беспечностью закрывая за собой дверь, а мы... о, нам до него, до этого взрослеющего паренька, одиноко терзающего по вечерам в туалете-пенале свой возбуждённый член, уже не будет никакого дела. Смытые, слизанные со дна унитаза шумящим водопадом, мы уже будем, обгоняя друг друга, весело нестись по канализационным трубам, и по пути нам то и дело будут встречаться другие сперматозоиды, выпущенные из сотен и сотен других писюнов, и мы, видя эту нескончаемым потоком летящую массу протеина, с удивлением вдруг откроем для себя то, что оказывается, в большом городе в одно и то же время тысячи пацанов, стоя над унитазами в разных квартирах на разных этажах, одиноко мечтают о любви, воображая рядом с собой девушек или парней, женщин или мужчин. Кто знает, о чём мечтают взрослеющие парнишки, сладострастно сжимающие в кулаках свои вожделением набухающие члены, какие грёзы терзают их юное воображение, что за картины разворачиваются перед их мысленными взорами, устремлёнными в собственные бушующие фантазии? Дверь за спиной закрыта, шорты приспущены, полусогнутые в локтях руки ритмично двигаются. И когда, отстрелявшись, одни покидают туалеты, им на смену - на других этажах в других квартирах - в точно такие же туалеты заходят сотни других "пулемётчиков", чтобы, сжимая в кулаках дымящиеся стволы, точно так же мечтать о заветном, приоткрыв от усердия рот. И эта бессрочная вахта, в разное время суток осуществляемая с разной - то ослабевающей, то усиливающейся - интенсивностью в разных концах большого города самыми разными, совершенно не знакомыми между собой парнишками, есть не что иное, как бесконечная, никем не контролируемая молодая мечта о Великой Любви, ежесекундно умирающая в канализационных трубах и, как птица Феникс, возрождающаяся вновь. Слушай, давай приколемся, что мы - сладкими оргазмами рождённые юные сперматозоиды, в вечное никуда несущиеся по канализационным трубам!

Блин! Ты так классно сжимаешь ладонью мой колом стоящий хуй! Ну да, а я - твой. Ну и скажи мне, что во всём этом есть плохого? Нет, подожди! Ты говори про себя, про свои ощущения. На кой хер мне сомнительного содержания тезисы, предназначенные для не умеющих думать самостоятельно! Вот именно, давай эти тезисы, претендующие на истину, оставим для избирателей - потребителей мыльных сериалов, и пусть ими пользуются-руководствуются они! А мы - это мы: это ты и я.

Слушай, давай, давай как-нибудь приколемся, кем-нибудь прикинемся! Давай приколемся - прикинемся, что мы педерасты, прикидывающиеся добропорядочными гетеросексуалами, которые прикидываются, что только из чистого любопытства хотят разочек попробовать, что это значит - быть педерастом. И, внутренне дрожа от нетерпения, мы будем разыгрывать друг перед другом смущение и неумелость. Я стяну с тебя, лежащего на постели, сначала джинсы, потом трусы, а ты будешь изо всех сил делать вид, что тебе неудобно и стыдно, ты будешь глупо смеяться, пытаясь ладонью прикрыть свой напряжённый, залупившийся алой головкой член, а я, в свою очередь, буду отводить твою ладонь в сторону, и когда ты сделаешь вид, что ты мне уступаешь, и член твой окажется передо мной, я стану делать вид, что никак не могу решиться взять твой член в рот. Какое-то время мы будем с тобой валять дурака, демонстрируя друг перед другом свою якобы полную неискушенность. Потом, словно решившись, я осторожно прикоснусь губами к сочной, как перезрелая слива, алой головке и, замирая от неведомого блаженства, осторожно, как будто я делаю это впервые, вберу горячую, чуть солоноватую головку твоего члена в рот. Я пососу у тебя, а ты (в ответ) пососёшь у меня, и - дальше, дальше! Мы и сами не заметим, как ситуация выйдет из-под контроля, и мы, перестав валять дурака - изображать наивную неискушенность, уже через пару минут будем жадно, сопя и кайфуя, сосать друг у друга напряжённые члены. И когда, вдоволь насосавшись, я тебе прошепчу "давай", ты, разгорячённый взаимным сосанием, уже не станешь задавать мне глупые вопросы, уточняя-спрашивая, что я имею в виду, а, широко разведя полусогнутые в коленях ноги, прижимая колени к груди, тут же с готовностью подставишь мне свой жаждущий моего вторжения зад, как ты это сделал впервые ещё в школе, подставив очко своему однокласснику. И я, нависая над тобой, тут же направлю нетерпеливой рукой свой залупившийся и не менее жаждущий удовольствий член в твою туго стиснутую, но совершенно доступную норку-влагалище, как это впервые я сделал тоже ещё в школе, вставив в попец своему однокласснику. И лишь когда, содрогаясь от ни с чем не сравнимой сладости, я кончу в очко тебе, а ты, задыхаясь от точно такой же сладости, кончишь в очко мне, мы оба вдруг снова "вспомним", что мы "не геи", и, вспомнив об этом, мы снова закосим под "натуралов", бесконечно удовлетворённые и втайне довольные, что это случилось и что всё так прекрасно получилось. Мы оба изобразим неподдельное смущение, но это будет уже другая история... Слушай, давай, давай приколемся - давай прикинемся, что мы тайные гомосексуалисты, прикидывающиеся гетеросексуалами, прикидывающимися, что они искренне смущены произошедшим с ними!



Часть 4 (последняя)

Слушай, давай приколемся - давай кем-нибудь прикинемся! "Кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать". Давай подставляй свою попку! Нет-нет, ты не ослышался, я сказал: попку... Что? Ты не голубой? Ну, не голубой - и что с того? Я тоже не голубой... а может, голубой. Какая, блин, разница! Голубой, оранжевый - ерунда всё это! А я говорю: ерунда! Всё это только слова, словесная шелуха, шелестящая на ветру, и ничего более. А в попку - кайф! Говорю тебе: кайф. Я пробовал. Что значит - с кем? Мало, что ли, нормальных людей? Вот именно... Давай! Чего ты боишься? Общественного мнения? О, блин! Озадачил. А ты что - самостоятельно думать не умеешь? Да-да, самостоятельно. Самостоятельно, чёрт побери! Умеешь? Так в чём же дело? Э, не смеши - все мы не педерасты, пока не попробуем. Да точно, точно тебе говорю: пацану с пацаном - кайф! Почему ты мне должен верить? А ты не верь - ты попробуй. Никогда с пацанами не трахался? Ну, тем более... Я говорю, тем более надо попробовать! Нет, это не новые веяния - это было всегда. Да-да, всегда и везде, и ничего в этом нового или новейшего нет. У всех народов во все времена существовали однополые отношения, и только глупые или лукавые люди могут сегодня утверждать, что подобные отношения - удел немногих. Впрочем, какое нам дело до глупых! Давай... Ну да, в попку - чего ты боишься? Что ты говоришь? Стыдно? Постой, я не ослышался? Ты сказал "стыдно"? О, боже! Опять двадцать пять. Стыдно ему! Что тебе стыдно? Миллионы парней ебутся в жопу, и ничего, от стыда не умирают, а ему, видите ли, стыдно. Блин, не будь ты таким наивным! Стыдно тому, кому видно, но мы, если хочешь, сделаем так, что никто - слышишь? - никто никогда не увидит нашего наслаждения, и потому стыдиться кому-либо за нас будет просто-напросто некому. Мы не станем расстраивать этой историей ни случайных прохожих, ни своих высоконравственных соседей, которым, как известно, всегда есть дело до всего, что касается чужой частной жизни.

Да-да, всегда были, есть и будут такие высоконравственные люди, которые считают себя бескорыстными носителями эталонов морали, и никуда от этого не деться! Нет, это не я - это они так считают, по простоте своей души ежесекундно взваливая на свои плечи бремя недремлющей заботы о моральном облике других. О, конечно, конечно! Никто не лишает этих высоконравственных и бесконечно правильных людей их конституционного права иметь своё личное мнение по самым животрепещущим вопросам, но стоят ли они того, чтобы мы, ты и я, об их мнении знали? Ничего не могу сказать про тебя, а я, к примеру, не настолько любопытен, чтобы бесплатно интересоваться мнением тех, кто мне совершенно неинтересен. Да, именно так: на вкус и цвет товарищей нет. У каждого из нас свои гастрономические пристрастия, и наивны те, кто думает, что можно повсеместно внедрить единое общепитовское меню... Да, я тоже об этом думал - о том, что высоконравственным и глубокопорядочным людям почему-то всегда не хватает толерантности, причём, что интересно и даже забавно, чем глубже порядочность и выше нравственность, тем меньше толерантности, так что у самых-самых глубоконравственных и высокопорядочных людей она испаряется вовсе! Впрочем, бог с ними: "не на всякое слово, которое говорят, обращай внимание, чтобы не услышать тебе раба твоего, когда он злословит тебя". Флаг им в руки и дачу в Швейцарии! Вот именно: "что существует, тому уже наречено имя".

О, какая у тебя попка! Если бы я был скульптором или живописцем... Ты спрашиваешь, хочу ли я? Ты что - издеваешься надо мной, задавая мне этот в высшей степени риторический вопрос? Или, по-твоему, я похож на тупоголового потребителя бесконечных сериалов и дешёвых пирожков? Хочу ли я? Ты разве не чувствуешь, как нежно, едва касаясь, я глажу-ласкаю твои упругие булочки? Или ты не видишь, как это сводит меня с ума? Ох, какая у тебя попка! Какая мягкая - упруго-мягкая - попка! Персик, налитый соком, и я... я не просто хочу, а я ещё как хочу! Я хочу и, как видишь, не скрываю этого... Ну, смелее, не бойся и не стыдись! "Двоим лучше, нежели одному. Ибо если упадёт один, то другой поднимет товарища своего. Но горе одному, когда он упадёт, а другого нет, который поднял бы его. Также, если лежат двое, то тепло им; а одному как согреться?" Слышишь, слышишь, как бьётся моё горячее сердце? Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол... Давай подставляй мне свою попку, и мы приколемся с тобой по-настоящему - мы приколемся, что мы есть!!!

У-у-у, какая она у тебя классная! Ноги раздвинь - да, вот так! Правильно, ноги, полусогнутые в коленях, мне на плечи, и - тихо, тихо! Главное, ты не дёргайся - лежи спокойно... Что я делаю? Ничего я не делаю. Я смотрю, как твой стиснутый входик, обрамлённый длинными волосами, конвульсивно сжимается в ожидании. Вообще-то, я люблю, чтобы очко было безволосым, и волосы мы потом тебе обязательно повыщипываем, но это потом, а сейчас... Нет, это совсем не обязательно - выщипывать волосы. Всё это, как говорится, на любителя, и если ты не захочешь... Ты чего вздрогнул? Щекотно? Это оттого, что я коснулся головкой твоих торчащих волос. Да, едва коснулся, едва-едва - как дуновение ветра. Вот, а теперь - теперь ты чувствуешь? Обнажённая моя головка упёрлась в твоё туго стиснутое, похожее на воронку нежно-коричневое очко... Не напрягайся! Говорю тебе, не напрягайся. Ну, и что с того, что ты девственник? Все мы когда-то бываем девственниками! Что ты говоришь? На стиснутый входик что-то давит? Это не "что-то", это залупившаяся, бордовым жаром пышущая головка моего до боли напряжённого члена. Это мой член замер в преддверии, и вместе с ним в предвкушении замер я. Говоришь, что ты девственник? Что ни с кем и никогда? Ну да, анальный девственник - так говорят, если парень очко своё никому ещё не подставлял. Может, поэтому я и медлю, что ты целочка? Нет-нет, ты не напрягайся и не бойся. Говорю: не бойся! Не ты первый - не ты последний. Да, именно так: "что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем". Нет ничего нового под солнцем, и мы, может, не лучше других, но и не хуже, хотя - что нам другие! Какое нам дело до других?

Твои ноги разведены, и половинки твоей задницы гостеприимно распахнуты, мой парень замер у врат прекрасного, как сама юность, храма. Поехали? То есть, как это - куда? В страну вечного наслаждения, благо в эту страну не нужны никакие визы... О, какая тугая, какая горячая норка! Тихо, тихо, не дёргайся! Я уже там. Спокойно, мой хороший, спокойно - ещё никто никогда от этого не умирал. Господи, какое же это восхитительное ощущение! Какой это неописуемый, непередаваемый кайф - чувствовать членом горячую, туго обжимающую его дырочку пацанячей задницы! Всё-всё, я уже там. Весь, весь там. Видишь, всё получилось! А ты боялся... Любимый, не торопи, не торопи меня - ты же видишь, что я и так не стою на месте! О, я уже в пути - в огнедышащей пустыне, и пот, жаркий пот заливает мне глаза. О-о-о,какой это кайф! Какой невообразимый, не передаваемый словами кайф! Кайф, граничащий с болью. Да, поначалу бывает немного больно, но это сладкая боль, и ни один человек от этой боли ещё не умер... Что? Теперь ты меня? Ну, конечно! Конечно, теперь ты меня - точно так же. Да-да, именно так! Ну, смелее! Твой парень, кумачово пламенея сочно налившейся головкой, уже подрагивает от нетерпения, и ты напрасно, ты напрасно медлишь - жми! Я распахнул врата, я замер в ожидании - жми, мой желанный, жми! О-о-о, какой это кайф! Какой упоительный кайф - чувствовать, как в тебя проникает огнедышащий жезл! Воистину: "род проходит, и род приходит, а земля пребывает во веки в еков". Спасибо тебе, любимый!

***

"Вот это нашёл я, - сказал Екклезиаст, испытывая одно за другим. - Чего ещё искала душа моя, и я не нашел? Мужчину одного из тысячи я нашёл, а женщины между всеми ими не нашёл. Только это я нашёл, что Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы". Слышишь? Ты слышишь эти слова? Ведь это про нас - про тебя и про меня. О, кем мы только ни прикидывались! Как заезжие комедианты, мы рядились в самые разные одежды. Мы прикидывались чёрт знает кем: мастурбирующими патриотами, извращенцами-гомофобами, пилигримами-сперматозоидами. Знаешь, мне почему-то кажется, что во все эти помыслы люди пускаются исключительно от одиночества. Каждый, приходя в этот мир, ищет форму своего кратковременного пребывания на земле. Да-да, мы все одиноки, и одиноки мы изначально. Корни нашего одиночества глубоки, они восходят к самим корням бытия, и никакое опьянение общественными интересами, никакая политическая симфония не могут - и никогда не смогут - эти корни вырвать. Смотри: мы пускались во многие помыслы, испытывая одно за другим, и что мы нашли? Ничего мы не нашли. Всё было ненастоящее, и мы это чувствовали, и, чувствуя это, мы снова прикалывались - снова кем-то прикидывались. И снова всё было напрасно. Слушай, да, слушай: "Идёт ветер к югу и переходит к северу, кружится, кружится на кругу своём, и возвращается ветер на круги свои", и круги эти - наша изначальная, ничем не замутнённая первозданная суть.

Слушай, давай ещё раз! Да, в попку. Я говорю: в попку. Ещё один разик. Ну, то есть, по разику... Что? Ты хочешь меня первым? Ну, давай. Говорю: давай, ты меня первым. Понравилось, да? Понравилось. Конечно, кайф! Распробовал... Слушай, а как тебя зовут? Ну да, имя твоё. Как ты сказал? Как?!

***

Месяц умер, синеет в окошко рассвет. Ах ты, ночь! Что ты, ночь, наковеркала! Я в цилиндре стою. Никого со мной нет. Я один... И разбитое зеркало...